Краеведческий клуб "17" 
Матвеев Курган, Ростовская область

Разбойник Кара-Кызыл и казачка Марья



Разбойник Кара-Кызыл и казачка Марья

Лет триста или четыреста назад жила в хуторе на берегу речки Севастьянки казачка по имени Марья, с мужем и детьми.
Небогато жила, да все с песней. И тем знали ее люди, что никогда нуждающихся не оставляла она без помощи. Кого хлеба горбушкой приветит, кому воды поднесет, кого добрым словом одарит. Красивая была Марья, и всякий на ее красоту любовался. И радовались люди ее красоте.
Но однажды случилась беда страшная. Пришел в те края со своей ватагой злой разбойник по прозванию Кара-Кызыл. За то его так звали, что носил он кафтан черно-красный, будто бы самим дьяволом подаренный ему на удачу, в обмен на душу его. 
В лесах, что по Миусу да Крынке росли, между Семеновским и Глуховским буераками, Кара-Кызыл лагерь себе поставил и стал нападать на хутора и станицы миусские, когда казаки-воины в поход уходили и дома лишь женщины, старики да дети оставались. Грабил, жег, убивал. Много страданий причинил. Боялись его люди. Ненавидели.
Однажды напал Кара-Кызыл и на тот хутор, где Марья жила. Дом ее сжег, все добро забрал, на улицу с детьми в лютый мороз выгнал. Песню, что всегда пела, оборвал.
Погоревала Марья, да делать нечего – слезами горю не поможешь. 
До весны в хлеву от холода детей отогревала. Сама с голоду пухла, последние крохи детям отдавала. А по весне, как потеплело, хату восстанавливать начала.
К середине лета казаки из похода вернулись. Кара-Кызыла искать бросились, а его уж и след простыл.
Марьин муж камыша нарезал, крышу перекрыл. Опять и корову завели, и баранчиков. Марья повеселела, снова петь начала.
Прошло лет сколько-то, и снова ушли казаки на войну. И снова объявился в тех краях Кара-Кызыл.
Поутру Марья за водой пошла к кринице, и едва не растоптал ее конь Кара-Кызыла.
Не своим голосом закричала Марья. Испугался конь разбойничий, чуть атамана из седла не вышиб. Разозлился Кара-Кызыл. Ногайку из-за пояса вынул и сечь стал Марью почем ни попадя.
Одежду до кожи рассек, и коже досталось. Кровь заструилась по телу, упала Марья на траву. А разбойники на хутор поскакали. Себя не помня, подняла Марья голову, встала, и шатаясь, за ними бросилась. Детей от Кара-Кызыла спасать. До хаты своей добежала, детей на руки да на спину, и огородами в овраг у реки бросилась.
Только спрятала в лопухах ребятню, повернулась, а за спиной, словно из-под земли, сам Кара-Кызыл вырос. К Марье бросился, глядя, как под рассеченной сорочкой грудь Марьина открылась.
Повалил на землю, нож к шее приставил. В лицо Марье заглянул.
– Думала, не увижу тебя? Медленно или быстро убивать детей твоих, казачка? Отдайся мне сама, может, я их и пожалею.
И еще сильнее к земле прижал. Остатки юбки рукой сдернул.
– Скажешь что? – и снова в лицо заглянул, пьяным дыханием опалил.
Страх, стыд и ярость смешались в душе Марьи. Сухие сучья больно в спину и бока впились. Пошарила Марья по земле и схватила одну сухую ветку. Со всей силы ею в левый глаз Кара-Кызыла ткнула.
Взвыл как зверь Кара-Кызыл, за кровавое лицо схватился, Марью выпустил. А она, не долго думая, порванной юбкой к себе детей привязала, на Кара-Кызылова коня вскочила, да в лес бросилась.
Много верст проехала Марья вместе с детьми. Несколько раз реки и речушки вброд переходила, чтоб погоню со следа сбить. А к вечеру заночевали у речной развилки, где Миус с Крынкой сходились.
Под звездами, когда дети уснули, легла Марья на землю, лицом в траву уткнулась и заплакала. Богу безмолвно молилась.
– Что делать мне теперь, Господи? Обесчещенной, опозоренной. Как в глаза я теперь людям посмотрю? Может, лучше с этой кручи в водоворот броситься? Нет. Нельзя. А дети? О них кто позаботится? С голоду помрут, маленькие еще.
Однако и домой мне теперь нельзя, убьет меня Кара-Кызыл. Да и дом у меня вряд ли нынче остался, разбойники сожгли уж, наверное. Видно, судьба моя такая – в бедности жить да скитаться по людям, милости просить. Господи, за что же ты меня так наказал? Помоги мне, хоть заради детей моих…
Поплакала еще сколько-то, да и уснула. И приснился ей святой Никола-Угодник. Будто пришел, рядом сел и за руку взял.
– Марья, – говорит, – не печалься. Сделанного не поправишь. Зато будущее Бог так повернул, что сплелись ваши души, твоя и Кара-Кызылова, как две лозы. Потому ты сейчас бедствуешь, а он после наплачется. Не только твои, все слезы людские на себе еще при жизни изведает. 
Будет он искать тебя, долго искать, чтобы отомстить. Но найдет только тогда, когда искать перестанет. И в тот день Бога возблагодарит, что не убил тебя, потому что в твоих руках жизнь его и душа окажутся, и в целом мире ты одна в силах будешь облегчить его страдания.
– Его страдания? Да что мне дела до его страданий? Разве он меня пожалел? Или детей бы моих пожалел? Как жить мне теперь, после того, что он сделал со мною? 
Да и в чем страдания его? Он все имеет, что хочет. И делает все, что пожелает. Не ему больно, когда его люди убивают жен и детей казачьих. Когда последнее у стариков отбирают. Церкви божии оскверняют убийствами. Нет ему прощения. Проклят он от земли этой.
– Верно, проклят. Но и у него, проклятого, есть душа. Бессмертная душа, которую он дьяволу продал, почти убил. «Почти», потому что осталась в ней только маленькая живая частичка божьего дыхания, та, что всю душу живой делает. Страшный грешник он. Трижды жизнь твою в руках своих держал, это верно, а ты ему лишь однажды ответила. За сердце твое чистое и подарил Господь тебе эту живую и светлую частичку его души. 
Потерял ее вчера Кара-Кызыл и не заметил. Сейчас она ему не нужна, не дорога, но кто знает, может, в будущем эта частичка единственным, что у него есть, окажется. И она – в твоей груди и на твоих руках отныне. Что хочешь, сделать с нею можешь – дьяволу отдать или себе сохранить – твое право. 
Но все же, молись за него. Будут свечи, что за здравие ему поставишь, на землю падать. И молитвы будут на ровном месте забываться. И ни один священник, зная правду о Кара-Кызыле, службы о нем не справит.
Ты одна молись. И о том молись, чтобы правильный выбор сделать, когда придет твой день.
– Чем же жить я буду, батюшка? Ведь у меня ничего нет, кроме детей.
– О том не печалься. Господь позаботится, чтобы были у тебя и щи, и каша, хотя и не сразу. А сегодня утром окуни руки в воду обеих рек, сначала в Крынку, потом в Миус, на дорогу пригодится. Потом и сама поймешь, чем и как жить тебе.
Поутру Марья сделала все, как сказал святой. Смотрит, на затопленном в Крынке у берега дереве, кусок невода запутался. А в нем рыбина бьется, да какая! Пошла к Миусу, а в воде, прямо у берега, узелок мокрый качается. Развязала – а в узелке три золотые монеты.
Поглядела Марья на свои руки, и увидела, что появился на той руке, которую святой во сне коснулся, знак, какого вчера еще не было. И поняла Марья, что и впрямь приходил к ней Никола-Чудотворец. Поблагодарила Бога, что не оставил ее с детьми.
Испекла Марья рыбу, ребят накормила, сама поела. Потом остатки в платок завязала, монеты в подол спрятала, коня разбойничьего отпустила и пошла по слободкам да хуторам, милости от бога и людей искать, да мужа дожидаться.
Наконец, через год вернулся с войны муж Марьи. Когда ни дома, ни семьи не нашел, чуть с ума не решился. Да Марья к тому времени прослышала о возвращении казаков, сказалась ему. Кара-Кызыл уж тогда, по слухам, на Святую Русь пошел.
Посидели Марья с мужем, подумали, как дальше жить. Потом собрались, да и покинули навсегда свой хутор, на другую сторону переселились.
Надел выбрали хороший, недалеко от того места, где Марье Святой Угодник во сне являлся. В балке широкой поселились, у небольшой рощицы, рядом с криничкой да ручьем. Хату новую сложили, хозяйство завели небольшое. Марья прясть да ткать начала. Муж ее поле пахал да сад растил.
И чувствовала Марья рядом с собой постоянно чье-то незримое, светлое да чистое присутствие, согревающее ей сердце, словно и впрямь сбылось пророчество Николая-Угодника, и положил ей Бог на душу бессмертную часть души Кара-Кызыла.
На криничку у Марьина дома народ стал приходить. Потому что заметили люди, что как встретят у кринички Марью, и она благословит их воду, вода сладкой делается. А коли еще и специально на воду молитву нашепчет, так и вовсе та вода живительной становится, не портится, хоть весь год пей, словно ее в церкви на Крещение святили. От многих болезней помогает.
Так и стала Марья в народе знахаркой. Простой водой и честных землепашцев лечила, и храбрых воинов, и богатых купцов, и грязных нищих. А более всего – детей сельских любила водой поить да умывать. Денег за лечение никогда она не брала, потому и благодарили ее люди, кто чем мог. Тем и кормилась.
Годы прошли, почти седой старухой стала. Много лет жила.

Много лет жил и окривевший разбойник Кара-Кызыл. Тоже стариться стал. Друзей-ребятушек жизнь покосила. Кого в битвах растерял, кого в кабаках. Один остался.
Собрал Кара-Кызыл свои богатства, разбоем добытые, да и купил себе дом в большом городе. Имя сменил. Жизнь благообразную вести стал, уважаемым человеком стал считаться, боярином да воином храбрым. Жить бы да радоваться, всю старость как сыр в масле кататься. 
Но приключилась и с ним беда. Стали к нему ночами являться все те, кого он жизни лишил, либо чем обидел. Из ночи в ночь обступали его мрачной, плотной толпой, да молча на него пустыми темными глазницами смотрели.
Ничего не говорили. Ничем не угрожали. А жутко становилось Кара-Кызылу отчего-то. Замогильным холодом до костей пробирало. Словно молча ждали эти призраки, когда состарится и умрет Кара-Кызыл, чтоб забрать себе его душу и растерзать ее. Чтобы отомстить ему за все свои страдания.
Сжималось от ужаса сердце Кара-Кызыла, когда чувствовал он, что и со смертью не только не прекратятся муки его, а может, еще сильнее начнутся.
Обращался Кара-Кызыл за помощью к колдунам, да ничем они помочь ему не сумели. Лучших иноземных врачей к себе звал, и те только руками развели. Тогда сам себя решил Кара-Кызыл вылечить.
Стал в церковь на службы ходить. Стал много денег церквям жертвовать, молебны себе о здравии заказывать, да нищим подавать. Но и от этого толку мало было. Тогда, по совету архиепископа, пошел Кара-Кызыл паломничать по Руси. Много святых мест посетил, много иноков ему свое благословение давали.
Но не помогали Кара-Кызылу монашеские благословения, призраки все плотнее обступали его каждую ночь. А в редкие часы, когда забывался он тяжелым сном от усталости, ему снилось, что нет ему ни света, ни радости, хотя и живет он еще на свете. Потому что давным-давно он и сам стал мертвым, и именно оттого липкие руки жертв его тянутся к нему, чтобы забрать в свои страшные объятия.
В страхе просыпался Кара-Кызыл, и чувствовал, как до жути колотится сердце его, потому что наступал еще один день, приближающий смерть его.
Однажды приехал Кара-Кызыл в древнейшую лавру Руси. И вымолил у братии, чтобы позволила она ему получить благословение от самого святого схимника, что из пещер только раз в год, на Пасху, выходил.
Привели его к схимнику. Упал в ноги старику Кара-Кызыл, умоляя помочь в беде своей. Но оттолкнул его схимник, и слушать не стал.
– Ты великий грешник. Против Духа Святого согрешил, не прощаются такие грехи. От Бога проклят ты и не могу я дать тебе облегчения. Да и никто здесь не сможет. Ступай, сам молись, как знаешь. Может, Господь вразумит. Ступай прочь.
Так и ушел Кара-Кызыл из лавры ни с чем. Пасха наступала, народ радовался, а в сердце бывшего атамана разбойников мука была, словно на Страстную Пятницу.
Вышел он за город, на берег Днепра. Вечерело. Тогда, может, впервые с детства и юности, заплакал Кара-Кызыл. На колени упал. Голову к небесам подняв, что есть мочи закричал:
– Господи! Господи! Спаси меня! Спаси душу мою!
Словно молния вспыхнула в голове Кара-Кызыла, упал он на молодую траву и сознание потерял. Всю ночь пролежал на берегу, как мертвый. А под утро приснился ему сон. Будто обступили его, как обычно, мертвецы и убогие, а вместе с ними и вся тьма сгустилась вокруг. Руки свои тянут к нему, вот-вот схватят. 
И вдруг запел кто-то вдалеке протяжную песню и точно свет вспыхнул. Все ярче и ячее становится. Вот уж видно стало, идет к нему женщина и светится во мраке ее лицо. Несет она в руках простую глиняную крынку и знает Кара-Кызыл, вода в этой крынке родниковая.
Хочет женщина подойти к нему, водой напоить, а мертвецы не пускают. Руки, точно плетни, сплели.
И говорит тогда ему женщина:
– Не могу я к тебе подойти. Спасти тебя не могу.
Кара-Кызыл ее просит:
– Спаси, сделай милость! Век тебя благодарить буду. Что хочешь, для тебя сделаю. Спаси, Христом-богом заклинаю!
– Что ж, попробовать можно. Есть средство одно, – отвечает женщина, – да не знаю, сможешь ли ты им воспользоваться.
Надобно тебе опять по церквям ездить. Но молиться не за себя теперь, а за тех, кого ты жизни лишил, кого обидел несправедливо. Семь лет прощения у них проси. Да и о живых не забывай. Деньги, которые тебе не нужны, людям раздай, верни большее, что отобрал. Остальное, сколь надо, себе на жизнь оставь, потому что трудно это – без семьи в старости немощной суму нищенскую носить. Меня не ищи, Господь сам приведет.
Но помни, только тогда излечишься, когда я сама, по доброй воле и со светлой душой из своих собственных рук тебя, как дитя, водой напою, как дитя, из своих рук умою, да своим подолом, как родное дитя, вытру.
– Как же я узнаю тебя? Кто ты? – спрашивает Кара-Кызыл.
– Кто я, мне и самой неведомо. А приметочка одна будет. Заради твоей души и любви к ней, понесла я сама Богу твой грех, и отметил он меня меткою, называемою «Любовь к недостойному человеку». Как увидишь ее, значит, меня увидел.
Сказала так женщина и пропала, будто и не было. Проснулся Кара-Кызыл, а рядом с ним на траве женская косынка лежит, белая с синей каймой. Толи ветром ее сюда принесло, толи обронил кто, неведомо. Поднял ее Кара-Кызыл и за пазуху положил. Пошел слова женщины исполнять.
По монастырям ездил, свечки ставил, поклоны бил. Помогал тем, кто нуждался. Молил Бога и за себя, и за других.
Спал он, положив себе на грудь найденную косынку, и, хоть, как и прежде, стояли мертвые вокруг него ночами, чувствовал он, будто свет от косынки струится. И не дает этот свет темноте близко подойти, свои руки к нему протянуть.
А еще, искал Кара-Кызыл знахарок да гадалок, знающих, что за метка такая – «Любовь к недостойному человеку». Долго искал. Однажды подошел к нему у ворот церкви старый нищий, да попросил подаяния. Протянул он руку, а нищий и говорит:
– Клади деньги, клади. Спасибо, что меня уважил. Уважу и я тебя. Ты на ладонь мою внимательно посмотри. Когда такой знак еще увидишь – знай, он и называется «Любовь к недостойному человеку». 
Словно на сердце посветлело у Кара-Кызыла, понял он, не забыл о нем Бог. Весточку подал. И снова отправился Кара-Кызыл выполнять завет женщины. 
Много лет прошло. И оказался Кара-Кызыл на южном тракте, в тех местах, где молодым разбойничал. Толи сердце потянуло, толи раскаяние.
Никто уже не узнавал в нем разбойника Кара-Кызыла, и оттого и спокойно, и больно было ему. И все больше молчал Кара-Кызыл. Решил на лодке по Миусу спуститься, до самого берега моря Азовского дойти, в воду старые ноги окунуть.
Поплыл себе. Да чует, занемог. В груди – словно огонь горит, жаркое пламя полыхает, вдоха не сделаешь. Из глаз слезы сами собою катятся. И ноги ходить отказываются. 
Пожалел больного старика корабельщик, высадил на берегу, где Марья жила. Нашел ему и повозку, и провожатых, чтоб до криницы Марьиной его довезли.
Подъехала повозка к роднику, а ноги у Кара-Кызыла и вовсе отказали, стоять не может. Под руки его провожатые держат. Марью зовут.
Вышла она. Посмотрела на больного, руки к нему протянула и… узнала. Глянул Кара-Кызыл на ее руки, а на одной из них знак, точь в точь, как у нищего был. Посмотрел в лицо женщины и сам отпрянул. Тоже узнал. И понял, не простит его Марья. Не вылечит. Не спасет. Обидел он ее сильно.
Ушла Марья в дом. Молча, ничего не сказав, ушла. Впервые ушла, оставив того, кто в помощи нуждался. Сжало грудь Кара-Кызыла. И понял он, что некуда ему идти. Что смерть рядом с ним стоит и Марьина криница – лучшее место, где он ее встретить хотел бы. Расплатился с провожатыми и приказал оставить его у родника. Умирать решил. Смирился.
Всю ночь пролежал под звездами. Впервые в жизни спокойно было его душе. Сверчков слушал, воду слушал, тишину слушал. А на рассвете услышал шаги женские. 
Пришла Марья. Села возле Кара-Кызыла на камень, грустно на атамана разбойников посмотрела и сказала:
– Бог с тобой. Много лет я молилась за тебя. И за себя молилась. Знаю я, зачем ты теперь пришел. И кто ты, знаю. Я вылечу тебя, раз уж так нам Господь судил. Но ты уйдешь. И никогда, никогда сюда больше не вернешься.
Сказала, а сама заплакала.
Набрала воды из родника, повернулась к восходящему солнцу, молиться стала. А слезы ее по лицу все струились да в крынку капали. Помолилась над водой Марья, прижала крынку ко рту Кара-Кызыла. Горькой была вода. Горькой и соленой, словно слезы.
Зачерпнула Марья в пригоршню воды из родника, да на Кара-Кызылово лицо вылила. Подолом своим насухо отерла. 
– Вот и все. Отпустит тебя твоя болезнь. И те, кто приходил за тобой, кто вокруг тебя стоял, отпустят. Свободен ты. 
Сказала, и в землю потупилась, отвернулась. Уйти хотела.
Поднялся Кара-Кызыл на ноги. Властной рукой лицо Марьи к себе поднял, в глаза заглянул. И понял, что погиб. Что жизнь свою, словно золотую монету, Богом данную, на медную полушку променял. Что нечего ему вспомнить в своей молодости да зрелости по настоящему светлого и радостного. Что никогда никто не любил его. И он никогда никого не любил. Что умри он хоть завтра, и никто в целом свете не заплачет над ним. Не пожалеет, не затоскует о нем. Никто не придет на его могилу. Никто без денег не станет сам молиться о его душе.
Никто, кроме этой казачки.
И упал Кара-Кызыл ей в ноги и молвил слово, которого никто никогда не слыхал от него прежде:
– Прости меня! Убей сама, коли хочешь, но прости. Не могу я уйти так отсюда. Душа моя разорвется. Если бы ты знала, сколько молил я Бога простить мне зло мое. Сколько молился за убитых мною. И не мог, не мог получить прощение. Некому было простить меня. Некому. Сказать слово, всего одно живое слово сказать. Отпустить… 
Прости! Бога ради. Хоть за то, что с тобой сделал. Прости…
Подняла его Марья с колен, обняла, по лицу погладила, в лоб, словно дитя, поцеловала. Заплаканными глазами в молящее лицо глянула. Глянула, и навсегда оставили призраки душу Кара-Кызыла.
– Прощаю я тебя от всего сердца. Благословляю тебя. И отпускаю тебя. Бог с тобой, ступай…
Повернулась и ушла в дом.
Долго сидел у криницы Кара-Кызыл. Молча сидел. Думал.
Потом нож вынул, кусок доски, что скамьей прохожим служила, перед собой поставил, и начал на ней вырезать короткую летопись жизни своей. Весь день трудился. Только к ночи доску кожаным ремнем к дубу у криницы прикрутил.
А ночью не спал, опять сверчков слушал, воду слушал, тишину слушал. 
На утро следующего дня встал Кара-Кызыл, умылся в кринице, родниковой воды выпил. Потом вынул из дорожной сумы все золото, что у него было, и на порог Марьиного дома отнес.
Пешком налегке назад к пристани ушел, туда, откуда приехал. Навсегда ушел. В монастыре Святогорском иноком стал.
Прожил двадцать лет еще. Молился много. За Марью молился, за себя, за всех людей молился. 
Многих утешил, многим помог. Самым лютым грешникам в молитве никогда не отказывал, хоть и сердился на него настоятель за такое самоуправство. 
Но любили его и мирской люд, и братия. Каждый считал, что нет на свете человека честнее, чище и добрее бывшего разбойника.

А историю его люди у Марьиной криницы на привязанной к дубу доске читали. И разошлась она на века по всему Полю Дикому.



©Мотыжева Е.Н., 2013
Версия для печати

Сайт-визитка автора и редактора сайта "Краеведческий клуб 17"  Елены Мотыжевой

2001 - 2005 г. г. Краеведческий клуб "17" Матвеев Курган

ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS